Краткая биография и цитаты Эмиля Мишеля Чорана
Писатели, Румыния, Философы, Франция, ЧоранЧоран Эмиль Мишель, 1911—1995
Французский мыслитель-эссеист румынского происхождения.
Родился в Трансильвании (Австро-Венгрия), с 1937 г. жил и работал во Франции.
До 1946г. писал по-румынски (первые работы: «На краю отчаяния»(1934) и «Слезы и святые» (1937) вышли в Бухаресте).
Автор сборников афоризмов и эссе «Уроки распада» (1946), «Соблазн существования» (1956), «Злой творец» (1969), «Признания и проклятия» (1987) и др.
После выхода «Признаний и проклятий» Чоран прекращает литературную деятельность и живет в уединении.
Ад — это запрещение молиться.
Безразличие — вот идеал одержимого.
Бог подарил Адаму и Еве блаженство при условии, что они не захотят и не достигнут ни знания, ни власти.
Боль не знает предела.
Бремя настоящего проклятия испытываешь, только поняв, что чувствовал бы его даже в раю.
Быть в раю — значит видеть, не понимая. Иначе жизнь невыносима.
Ветер, который так прекрасно замещает музыку и поэзию. Странно, что в краях, где он дует, ищут каких-то других средств выражения.
В довоенные времена жил один старый больной поэт, которого совершенно забыли и по настоянию которого, как я где-то прочел, всем посетителям должны были говорить, будто его нет дома. Время от времени жена — из жалости к нему — звонила в дверь…
Вера в себя — вот настоящая «благодать».
Во Франции ностальгии нет. Только хандра!
Всем лучшим и всем худшим во мне я обязан бессоннице.
Все мои способности убила тоска.
Все, на что мы неспособны, сходится в одном: в неспособности любить, неспособности вырваться из своей тоски.
Все толкает меня забыть родину, а я не хочу, сопротивляюсь, сколько есть сил.
Вся индусская философия — в чувстве ужаса. Ужаса не перед смертью, а перед рождением.
Выше всего я ставлю сухую, как скелет, прозу, сведенную судорогой.
В конечном счете все мои так называемые «сочинения» — лишь попытки антиутопии.
В конце концов, я испытываю привязанность только к тем странам, которые втайне расстались с жизнью. Не зря я родился в Империи, знавшей, что она обречена.
Гибельная, певучая пустота в каждой клеточке тела — вот что такое Меланхолия.
Дело неблагодарное — описывать чужих врагов.
Есть особое наслаждение — не поддаваться порыву покончить с собой прямо сейчас.
Доктрины уходят — анекдоты остаются.
Думать ощущениями — это значит все-таки думать.
Есть две категории умов: одну занимает процесс, другую — результат.
Жизнь — вещь совершенно невозможная. Я это чувствую каждую минуту вот уже лет сорок…
Идея и трагедия в кровном родстве не состоят.
Из европейской поэзии исчез крик Осталось жонглирование словами, художества акробатов и эстетов. Эквилибристика опустошенных.
Из страха стать кем-то я в конце концов стал ничем.
Источник бесплодия: сосредоточенность мысли на себе одной.
Каждую минуту я одержим одним — потерянным раем.
Кажется, я где-то назвал тревогу памятью о будущем. Действительно, мучимый тревогой вспоминает, видит, да нет — уже увидел все, что с ним может произойти.
Как это смешно — умереть.
Книга карманного формата могла появиться только в эпоху, когда посвященных больше нет.
Когда больна душа, ум вряд ли останется незатронутым.
Конечно же тело — не материя; а если материя, то трагическая.
Кто-то замечательно назвал тоску «сумерками страдания».
Когда для нас перестают существовать другие, мы перестаем существовать сами для себя.
Когда мучаешься, страх перед мукой делает ее еще мучительней (или добавляет новых мучений).
Кто-то из критиков справедливо заметил, что Господь райского сада —божество сельское.
Легко пишется тем, кто может писать о чем-то другом, а не о себе.
Лжепророк — вот кто я такой: даже в разочаровании потерпел крах.
Любая мысль превращается у меня в мольбу или в проклятье, перерастает в призыв или отречение.
Меланхолия — тоска по иному миру. Но я никогда не знал, что это за мир.
Меня спросили, почему я не возвращаюсь на родину. — Из тех, кого я знал, одни умерли, другие — еще хуже.
Может быть, рассказ о грехопадении — самое глубокое из написанного человечеством. Тут сказано все, что мы потом переживем и выстрадаем, — вся история на одной странице.
Мой идеал письма: навсегда заглушить поэта, которого в себе носишь; стереть малейшие следы лирики; перешагнуть через себя, отречься от взлетов; затоптать любые порывы и даже их конвульсии.
Моя сила в том, что я не нашел ответа ни на один вопрос.
Мучаясь бессонницей, поневоле становишься теоретиком самоубийства