Афоризмы Оскара Уайльда
Английские писатели, УайльдАктер — вот критик драмы. Музыкальный критик — это певец, или скрипач, или флейтист.
Америку много раз открывали до Колумба, но никому об этом не рассказывали.
Англичане обладают волшебным даром превращать вино в воду.
Англия и Америка — две нации, разделенные общим языком.
Атеизм нуждается в религии ничуть не меньше, чем вера.
Большинство людей терпят банкротство потому, что вкладывают слишком крупный капитал в прозу жизни. Разориться на поэзии по крайней мере почетно.
Большинству наших современных портретистов суждено полное забвение. Они никогда не передают того, что видят. Передают они то, что видит публика, а публика не видит ровным счетом ничего.
Бывать в обществе просто скучно. А быть вне общества — уже трагедия.
Быть естественной очень трудная поза — долго не выдержишь!
В Америке молодежь всегда готова поделиться со старшими всеми запасами своей неопытности.
В Америке, в Скалистых горах, я видел единственный разумный метод художественной критики.
В баре над пианино висела табличка: «Не стреляйте в пианиста — он делает все, что может».
В Англии мы имеем замечательную поэзию, потому что публика ее не читает, а следовательно, никак на нее не влияет.
В Англии, если человек не может по крайней мере два раза в неделю разглагольствовать о нравственности перед обширной и вполне безнравственной аудиторией, политическое поприще для него закрыто. В смысле профессии ему остается только ботаника или церковь.
В жизни нет ничего сложного. Это мы сложны. Жизнь — простая штука, и в ней чем проще, тем правильнее.
В искусстве, как и в политике, деды всегда не правы.
В истины веры верят не потому, что они разумны, а потому, что их часто повторяют.
В книжках общедоступных серий принято излагать общедоступные взгляды, и дешевая критика извинительна в дешевых изданиях.
В Лондоне слишком много женщин, которые верят своим мужьям. Их сразу можно узнать — у них такой несчастный вид.
В наш век газеты пытаются заставить публику судить о скульпторе не по его скульптурам, а по тому, как он относится к жене; о художнике — по размеру его доходов, и о поэте — по цвету его галстука.
В наш век люди слишком много читают, чтобы быть мудрыми, и слишком много думают, чтобы быть красивыми.
В наш век миром правят личности, а не идеи.
В наше время быть понятым значит попасть впросак.
В наше время ничто не производит такого благоприятного впечатления на слушателей, как хорошее, совершенно затертое общее место. Все вдруг ощущают некое родство душ.
В нашей жизни возможны только две трагедии. Одна — это когда не получаешь того, что хочешь, другая — когда получаешь. Вторая хуже, это поистине трагедия!
В нашем обществе единственный класс помышляет о деньгах более, чем богатые: это бедняки. Бедные ни о чем, кроме денег, думать не могут.
В наши дни мужу опасно оказывать жене какое-либо внимание на людях. Это заставляет всех думать, что он бьет ее наедине. Так подозрительны нынче ко всему, что похоже на счастливый брак.
В основе каждой сплетни лежит хорошо проверенная безнравственность.
В прежнее время книги писали писатели, а читали читатели. Теперь книги пишут читатели и не читает никто.
В разговоре следует касаться всего, не сосредоточиваясь ни на чем.
В России нет ничего невозможного, кроме реформ.
В свое оправдание журналистика может сослаться на великий дарвиновский закон выживания зауряднейшего.
В храме все должны быть серьезны, кроме того, кому поклоняются.
В чем разница между журналистикой и литературой? Журналистику не стоит читать, а литературу не читают.
Великая страсть — единственное, на что способны нетрудящиеся классы.
Великодушие не заразно.
Величайшие события в мире — это те, которые происходят в мозгу у человека.
Вера не становится истиной только потому, что кто-то за нее умирает.
Верить можно только тем портретам, на которых почти не видно модели, зато очень хорошо виден художник.
Верность! Когда-нибудь я займусь анализом этого чувства.
В нем — жадность собственника. Многое мы охотно бросили бы, если бы не боязнь, что кто-нибудь другой это подберет.
Весь мир — театр, но труппа никуда не годится.
Вещь, существующая в природе, становится гораздо красивее, если она напоминает предмет искусства, но предмет искусства не становится по-настоящему прекрасным от сходства с вещью, существующей в природе.
Влюбленность начинается с того, что человек обманывает себя, а кончается тем, что он обманывает другого.
Во всем Лондоне есть только пять женщин, с которыми стоит поговорить, да и то двум из этих пяти не место в приличном обществе.
Во всех пустяковых делах важен стиль, а не искренность. Во всех серьезных делах — тоже.
Во фраке и белом галстуке каждый, даже биржевой маклер, может сойти за культурного человека.
Возможно более точное описание того, что никогда не случилось, — неотъемлемая привилегия и специальность историка.
Воображение дано человеку, чтобы утешить его в том, чего у него нет, а чувство юмора — чтобы утешить тем, что у него есть.
Врагов у него нет — не такой уж он выдающийся человек.
Время — потеря денег.
Все американские девушки обладают исключительным шармом, секрет которого в их неспособности говорить серьезно с кем-либо, кроме своего парикмахера, и думать серьезно о чем-либо, кроме развлечений.
Все великие личности рано или поздно обречены оказаться на уровне их биографов.
Все женщины со временем становятся похожи на своих матерей. В этом их трагедия. Ни один мужчина не бывает похож на свою мать. В этом его трагедия.
Все можно пережить, кроме смерти; все можно перенести, кроме хорошей репутации.
Все мужчины — чудовища. Женщинам остается одно — кормить их получше.
Все мы барахтаемся в грязи, но иные из нас глядят на звезды.
Все мы готовы верить в других по той простой причине, что боимся за себя. В основе оптимизма лежит чистейший страх.
Все называют опытом собственные ошибки.
Все обаятельные люди испорчены. В этом и кроется секрет их привлекательности.
Все сочувствуют несчастьям своих друзей, и лишь немногие радуются их успехам.
Все хорошие шляпы создаются из ничего — как и все хорошие репутации.