Краткая биография и цитаты Жоржа Батая

Афоризмы и цитаты Жоржа БатаяБатай Жорж, 1897-1962

Французский философ, писатель, публицист, этнограф, искусствовед.

Автор работ: «Внутренний опыт» (1943), «Теория религии» (1948), «Эротизм» (1957),«Слезы Эроса» (1961) и других.

Родился 10 сентября 1897 г. в городке Вийон (департамент Пюи-де-Дом).

После первой мировой войны закончил Историко-архивный институт и с 1922 г. стал работать в Национальной библиотеке. Через некоторое время, под влиянием встречи с Анри Бергсоном, начал интересоваться философией.

Первой его работой стал «Внутренний опыт», написанный во время второй мировой войны. С 1946 г. редактировал журнал «Критика».

Батай — один из самых загадочных и разносторонних мыслителей XX в,-«Лучшая мыслящая голова Франции», как отозвался о нем Мартин Хайдеггер.

 

Аскеза — верное средство оторваться от объектов: она убивает желание, которое привязывает к объекту.

Бездна Зла притягательна вне зависимости от выгод, сопряженных с дурными поступками.

Безразличие и усталость плодят плутов.

Безумие бессильно, поскольку хранит остатки разума

Безумие заставляет человека взять Бога за горло.

Без крайности жизнь не что иное, как долгий обман, жульничество.

Беспорядочность — вот мерило жаждущего крушения морали человека

Бессмыслие есть завершение всякого возможного смысла.

Бог должен умереть в человеке — в этом вся глубина ужаса, в этом гибельная для человека крайность.

В любви неутолимость играет роль проводника, который ведет все к завершающему прыжку, и могильщика, который ставит крест на любой иллюзии.

В некотором смысле смерть — самозванка.

В пламени горит Бог, поглощенный бездной самоотрицания.

В основу человеческой жизни положен принцип человеческой недостаточности.

В ответы разума поверили, даже не заметив, что они выдают себя за божественный авторитет, подражая откровению.

В религии нет ничего, что отсутствовало бы в поэзии.

Временное нарушение границ тем легче в осуществлении, чем неопределеннее запрет.

Время не означает ничего, кроме убегания всего, что казалось истинным.

Все наше существование есть ни что иное, как отчаянная попытка завершить бытие.

Поэтическое есть та доля привычного, что растворяется в необычном и растворяет в нем нас.

Поэт — не толпа, он неизлечимо одинок.

По сути дела, общество основывается на слабости индивидов, компенсируемой его силой.

Произведение ведет автора в могилу, это манера умирать.

Равновесие мало благоприятствует упражнению умственных способностей.

Промышленность приносит не одно благоденствие, но и бедствия — нарушение равновесия, что на удивление мало привлекает внимание.

Пустячное дело — хотеть быть человеком, которого несет течением, который никогда не загоняет себя в угол, не припирает себя к стенке.

Размножаться — значит исчезать. Тот, кто размножается, перестает быть самим собой.

Разорванность — знак изобилия.

Редко встретишь дерзкую честность

Решимость рождается перед лицом наихудшего.

Самое странное — то, что незнание имеет свои предписания. Чем больше я углубляюсь в знание, тем тяжелее, тоскливее становится незнание конечное.

Само желание бежать выдает страх быть человеком.

Самые серьезные люди кажутся мне детьми, которые не знают себя.

Самым счастливым смехом смеется ребенок.

Свои границы, вероятно, нужны любому существу, однако оно не может с ними мириться.

Смех тоже взрослеет.

Смех учит: мудро уклоняясь от элементов смерти, мы пытаемся лишь сохранить жизнь; тогда как вступая в область, от которой мудрость велит нам бежать, мы проживаем жизнь.

Создать литературное произведение — значит отвернуться от раболепия как от всякого унижения.

Созерцая ночь, я ничего не вижу, ничего не люблю.

Состояние экстаза или восхищения достижимо лишь благодаря драматизации существования вообще.

Спору нет, и пчела, и человек имеют независимое тело, но являются ли они независимыми существами.

Страсть к гармонии — вот в чем заключается величайшее раболепие.

Страх перед бытием превращает человека в лавочника.

Существование есть не что иное, как сообщение.

Существование людей крепко связано языком.

Существует большая лестница религиозной жестокости со многими ступенями.

Тени смерти возрождаются помимо нашей воли.

Тишина дается в болезненной сердечной муке.

Тишина — это слово, которое не является словом, дыхание — это объект, который не является объектом.

Того, кто обручен с трагедией, она одаривает и тоской, и хмелем, и восторгом.

Только откровение позволяет человеку быть всем, но не разум.

Только разум властен разрушить то, что было им сделано, низвергнуть то, что он воздвигал.

Тщетным будет всякое стремление освободить жизнь от лжи искусства

Убийство ради материальной выгоды — еще не настоящее и чистое Зло, чистым оно будет, когда убийца, помимо выгоды, на которую он рассчитывает, получает наслаждение от содеянного.

Увиливая от тоски, человек превращается в суетливого иезуита.

Усилие нужно, когда тебе изменяют силы.

У меня есть ключ к бросающемуся в глаза беспорядку моих идей, но нет
времени этот ключ повернуть.

Хладнокровно потерять себя нельзя

Каждая истина уравновешивается заблуждениями.

Когда мы смеемся над детской нелепостью, наш смех лишь прикрывает стыд, испытываемый при виде того состояния, к которому мы сводим жизнь при выходе ее из ничто.

Когда на человеке лежигг тень жестокости, и человек смотрит смерти «прямо в глаза», жизнь для него — сплошная благодать. Ничто не может ее разрушить, смерть — условие ее обновления.

Когда ты в отчаянии, трудно остаться целым.

Конечной целью жертвоприношения оставалось Добро.

Крайности достигают полнотою сил.

Кто не «умирает» от тоски быть лишь человеком, тот всего лишь человеком и умрет.

Куда несется эта куча пресных мыслей, напоминающая мне хлынувшую из перерезанного горла кровь?

Литература должна была бы вынести обвинительный приговор сама себе.

Лишь непостоянство связей позволяет жить иллюзией обособленного, замкнутого на себе и властного жить только собой существования.

Лишь убегая человек обретает умиротворение.

Лишь умирая я вижу разрыв, который составляет мою природу.

Любовь, поэзия были теми путями, в которых мы искали убежища от одиночества и увядания жизни.

Между лавочником, развратником, святошей, притаившимся в ожидании спасения, столько сходств, что все они могут быть соединены в одной личности.

Мир безумен в своей глубине, безумен без всякого умысла, безумец же фиглярствует.

Мир дан человеку как загадка, которую следует разгадать.

Мораль — это узда, в которой держит себя вовлеченный в известный порядок человек.

Мы не можем быть всем, более того, пределы наши недалеки.

Мы обречены отдавать часть себя «огню на откуп».

Мы погружены в общение, мы сводимся к постоянному общению, даже в полном одиночестве мы чувствуем его отсутствие как множество возникающих возможностей.

Мы постигаем Бога лишь тогда, когда Его убиваем.

На ведущих к вершине дорогах встречаются свои преграды.

Нам не дано без конца быть такими, как есть.

Настоящий поэт чувствует себя ребенком в окружающем мире.

Наступит день, и умрешь идиотом.

Наука, внушающая нам столько гордости, даже если она дополнена ответами на все вопросы, регулярно ей задаваемые, оставляет нас в конце концов в незнании.

Наша воля остановить бытие предана проклятью.

На краю знания всегда недостает того, что давалось одним откровением.

Недостаточно признать что-то, иначе это будет игра одного ума, нужно, чтобы признание нашло себе место в сердце.

Незнание — это прежде всего тоска.

Неподобающая веселость затемняет сознание.

Непрестанные поражения служат опыту так же верно, как и крайняя покорность.

Нет религии или поэзии, которые бы не лгали.

Неужели я первый на земле почувствовал, что человеческое бессилие может свести с ума

Не в том ли существо трагедии, что человек может жить не иначе, как разрушая, убивая, поглощая.

Не может быть ни познания без сообщества исследователей, ни внутреннего опыта без сообщества тех, кто им живет.

Не суть важна речь о ветре, важен сам ветер.

Не хотеть больше быть всем значит все поставить под сомнение.

Никто не может дойти до края бытия в одиночку.

Ничто из того, что человек может знать, не может быть отвергнуто без риска полного провала.

Ничто нельзя остановить, разве только на время.

О поэзии могу теперь сказать таю это жертвоприношение, в котором мы приносим в жертву слова.

Опыт — это путешествие на край возможности человека.

Опыт — это пылкая и тоскливая постановка под вопрос (на испытание) всего, что известно человеку о деле бытия.

Осознанная детскость — это слава, а не стыд человека.

Отказ от сообщения — это тоже сообщение, более жестокий, самый сильный способ сообщения.

Отсутствие — это не покой.

Очень часто бунт начинается с мелочи, но если на самом деле начинается, ничто не может его остановить.

Ошибка детей в том, что они держатся истин взрослых людей.

Печаль доводит до смерти.

Песок, в который мы зарываемся, чтобы не видеть, образован словами.

Пламя себя не знает, оно поглощено собственной неизвестностью.

Пока человек сражается, он не комичен и не трагичен, в нем все находится в подвешенном состоянии.

Полностью мы обнажаемся лишь тогда, когда без малейшего лукавства идем навстречу неизвестности.

Порой кажется даже, что времени не хватает. Во всяком случае, времени очень мало.

Литература есть общение. Литература — вновь обретенное детство.

Поэзия всегда в некотором смысле противоположна поэзии.

Поэзия может на словах попирать установленный порядок, но она не может занять его место.

Поэтический гений — это обожествление руин, которых ждет не дождется сердце, дабы все застывшие вещи рассыпались прахом, себя тер и сообщая. Что может быть реже!

Христианину легко драматизировать жизнь: он живет перед ликом Христа.

Чаще всего с виду столь верный путь оказывается путем окольным.

Человек знать ничего не желает о пинакле, к которому пригвожден на всю жизнь.

Человек может обрести себя только при том условии, если без устали будет вырываться из цепких объятий скупости.

Человек не есть созерцание, человек — это война, тоска, безумие.

Человек не может полюбить себя до конца, если не станет объектом осуждения.

Человек сидит во многих людях, одиночество — это пустота, ничтожность, ложь.

Человек скуп, вынужден быть скупым, но осуждает скупость, которая есть не что иное, как свалившаяся на него необходимость.

Человек — это задействованная в непостоянных и сплетающихся совокупностях частичка.

Человек, который смеется, более смешон, нежели его жертва. Для жертвоприношения нужны не только жертвы, но и те, кто на жертву идет.

Человеческое тело стоит как вызов Земле, грязи, которая его порождает и которую оно с радостью отправляет в ничто. В эрекции нет ничего от воинственной твердости.

Что одна рука отдает, другая забирает.

Экстаз сам по себе — совершенно пустое дело.

Эротизм есть утверждение жизни даже в смерти.

Это неискупимый грех — увидеть возможность и оставить ее ради чечевичной похлебки хоть какой-нибудь жизни.

Всеобщность упраздняет соревновательность.

В смерти соединяются, неистовствуют отвращение и пылкая обольстительность.

В страданиях разум обнаруживает свою слабость.

В тоскливом характере смерти сказывается потребность человека в тоске.

В экстазе можно расслабиться, тогда наступает удовлетворенность, счастье, пошлость.

«Гений» скорее принижает, чем возвышает.

«Гнусное» преступление противоположно «страстному».

Громкие фразы придают негативному отношению позитивный смысл, маскируя явную пустоту блеском сияющих ценностей.

Говорить — значит воображать себе, что знаешь.

Даже слово «тишина» производит шум.

Достаточность любого существа неустанно оспаривается его близкими.

Драматичность в том, чтобы просто быть.

Единственно дар и приносит человеку славу.

Если бы ослепительная яркость Добра не сгущала еще больше мрак Зла, Зло лишилось бы своей привлекательности.

Если дети, по счастью, могут забыть о мире взрослых на некоторое время, они все равно будут отданы, в конце концов, этому миру.

Если мораль подлинна — ее существование не вечно.

Если я предпочитаю наслаждение, то подавление мне отвратительно.

Есть в божественных вещах столь великая прозрачность, что соскальзываешь в озаренную смехом глубину, исходя даже из самых смутных намерений.

Есть в отчаянии прирожденный эгоизм, в нем рождается безразличие к сообщению.

Есть такие часы, когда нить Ариадны рвется.

Желание быть счастливым означает следующее: страдание и желание избежать его.

Жертвоприношение — это безумие, отречение от всякого знания, падение в пустоту.

И в самой гуманной литературе есть место страсти.

Идеал гармонии — это архитектура или скульптура, сущность которых заключается в уничтожении времени.

Идея спасения приходит к тому, кого страдание разлагает.

Искали вершину, нашли же сплошную тоску.

Искусство — не столько гармония, сколько переход от гармонии к дисгармонии.



Вместе с "Краткая биография и цитаты Жоржа Батая" можно почитать: