Афоризмы и цитаты Зигмунда Фрейда

Сигизмунд (Зигмунд) Шломо Фрейд, (1856–1939), австрийский психиатр, основатель психоанализа

Человеческая культура зиждется на двух началах: на овладении силами природы и на ограничении наших влечений. Скованные рабы несут трон властительницы. Горе, если бы они были освобождены: трон был бы опрокинут, властительница была бы попрана.

В ходе развития культуры из сексуального было извлечено столько божественного и святого, что оскудевший остаток стал презираться.

Мы живем в очень странное время и с удивлением отмечаем, что прогресс идет в ногу с варварством.

Хранилище идей создается вследствие потребности человека как то справиться со своей беспомощностью.

Каждый индивидуум поступился частью своего достояния, полноты своей власти, агрессивных и мстительных наклонностей своей личности. Кто не способен в силу своей неподатливой конституции соучаствовать в этом подавлении влечений, противостоит обществу как «преступник» или «отщепенец», если только его социальная позиция и выдающиеся способности не позволяют ему выдвинуться в качестве великого человека, «героя».

Нет ни одного человека, способного отказаться от наслаждения; даже религии приходится обосновывать требование отказаться от удовольствия в ближайшее время обещанием несравненно больших и более ценных радостей в некоем потустороннем мире.

Люди знают, что обрели контроль над силами природы до такой степени, что с их помощью они без труда могли бы истребить друг друга до последнего человека. Большая часть их беспокойства и несчастья вытекает именно из этого.

В молитве человек уверяется в непосредственном влиянии на божественную волю и тем самым приобщается к божественному всемогуществу.

Национальный характер – это конденсат истории народа.

Любому восприимчивому к воздействию искусства человеку оно знакомо как незаменимый источник наслаждения и утешения. Но легкий наркоз, в который нас погружает искусство, дает не больше, чем мимолетное отвлечение от тягот жизни.

Зависимость от объекта любви действует уничижительно; кто влюблен – тот покорен.

Сама по себе любовь – как страдание, лишение – снижает чувство собственной значимости, но взаимная любовь, обладание любимым объектом снова его повышает.

Человек любит то, чего не хватает его Я для достижения идеала.

Каким смелым и самоуверенным становится тот, кто обретает убежденность, что его любят.

Притязания ребенка на любовь матери безмерны, они требуют исключительности и не допускают дележки.

Многие загадки любовной жизни взрослых людей обусловлены лишь утрированием моментов инфантильной любви.

Ребенок, сосущий грудь матери, становится прототипом любых любовных отношений. Нахождение объекта, по сути, является его повторным обретением.

Никогда не бываем столь беззащитны, как тогда, когда любим, и никогда так безнадежно несчастны, как тогда, когда теряем объект любви или его любовь.

Наряду с житейской необходимостью любовь – великая воспитательница; любовь близких побуждает несложившегося человека обращать внимание на законы необходимости с тем, чтобы избежать наказаний, связанных с нарушением этих законов.

Обычно враждебные чувства появляются позже, чем нежные; в своем сосуществовании они хорошо отражают амбивалентность чувств, господствующую в большинстве наших интимных отношений.

Когда люди женятся, они более – в большинстве случаев – не живут друг для друга, как они это делали ранее. Скорее, они живут друг с другом для кого то третьего, и для мужа вскоре появляются опасные соперники: домашнее хозяйство и детская.

Вероятно, нет ни одной детской, среди обитателей которой не царили бы сильные конфликты. Их мотивами являются борьба за любовь родителей, за обладание общими вещами, за место в комнате.

Маленький ребенок еще не знает глубокой бездны между человеком и животными, и высокомерие, с которым человек относится к животному, развивается у него позже.

Детство, лишенное чувство стыда, кажется нам впоследствии своего рода раем, а ведь этот самый рай не что иное, как массовая фантазия о детстве человека.

Маленький ребенок аморален, у него нет никаких внутренних торможений против стремления к удовольствию.

Его величество дитя должен исполнить неисполненные желания родителей, стать вместо отца великим человеком, героем, дочь должна получить в мужья принца в качестве позднего вознаграждения матери.

Самый уязвимый момент нарциссизма человека – жестоко попираемое реальностью бессмертие Я – сохраняется, найдя свое прибежище в ребенке.

Тот, кто знаком с психической жизнью человека, тот знает, что едва ли что нибудь другое дается ему столь трудно, как отречение от однажды изведанного удовольствия.

Человеку свойственно превыше всего ценить и желать того, чего он достичь не может.

Мы стремимся в большей степени к тому, чтобы отвести от себя страдания, нежели к тому, чтобы получить удовольствие.

Быть абсолютно честным с самим собой – хорошее упражнение.

Только воплощение в жизнь мечты детства может принести счастье.

В определенном смысле то, что мы называем счастьем, случается в результате предпочтительно непредвиденного удовлетворения длительное время сдерживаемых потребностей.

Пожелания долгой и счастливой жизни недорогого стоят; они являются рудиментом той эпохи, когда человек верил в магическую силу мысли.

По мере того как принцип удовольствия под влиянием внешнего мира преобразуется в более скромный принцип реальности, мы уже считаем себя счастливыми, если нам удалось избежать несчастья, превозмочь страдания.

Большинство людей в действительности не хотят свободы, потому что она предполагает ответственность, а ответственность страшит большинство людей.

Единственная цель жизни – это сам процесс существования, то есть вечная борьба за выживание.

Анатомия – это судьба.

Человек, который был бесспорным любимцем своей матери, через всю свою жизнь проносит чувство победителя и уверенности в удаче, которые нередко приводят к действительному успеху.

Мы все в глубине души считаем, что у нас есть основания быть в обиде на судьбу и природу за ущерб, как врожденный, так и нанесенный нам в детстве; все мы требуем компенсаций за оскорбления, нанесенные в наши юные годы нашему самолюбию. Отсюда проистекает претензия на исключение, на право не считаться с теми сомнениями и опасениями, которые останавливают остальных людей.

Смерть близкого может всколыхнуть в человеке все прошлое.

Острая скорбь после утраты собственного ребенка сотрется, однако мы остаемся безутешны и никогда не сможем подобрать замену. Все, что станет на опустевшее место, даже если сумеет его заполнить, остается чем то иным. Так и должно быть. Это единственный способ продлить любовь, от которой мы не желаем отречься.

Для каждого из нас мир исчезает с собственной смертью.

Жестоко попираемое реальностью бессмертие Я сохраняется, найдя свое прибежище в собственном ребенке.

Если хотите суметь вынести жизнь, готовьтесь к смерти.

Наука не является откровением, ей с самого начала не присущ характер чего то определенного, неизменного, безошибочного, чего так страстно желает человеческое мышление.

Ничто не обходится в жизни так дорого, как болезнь и глупость.

Любовь и работа – вот краеугольные камни нашей человечности.

Работа как ничто другое в жизни связывает человека с реальностью. В своей работе он, по меньшей мере, надежно привязан к части реальности, к человеческому обществу.

Каждый нормальный человек на самом деле нормален лишь отчасти.

Нет ничего дороже, чем болезнь и ее игнорирование.

Я не является хозяином в своем собственном доме.

То, от чего инфантильное Я в испуге спасалось бегством, взрослому и окрепшему Я часто кажется лишь детской игрой.

Я может обращаться с собой как с другими объектами, наблюдать за собой, критиковать себя и еще бог знает что с собой делать.

Мышление представляет собой пробное действие с использованием малых количеств энергии, схожее с передвижением маленьких фигур на карте, прежде чем полководец, приведет в движение свои многочисленные войска.

Люди более моральны, чем они думают, и гораздо более аморальны, чем могут себе вообразить.

Я идеал представляет собой отражение старого представления о родителях, выражение удивления их совершенством, которое ребенок им тогда приписывал.

Созвездия, безусловно, величественны, однако, что касается совести, Господь Бог выполнил несоразмерную работу и сделал ее небрежно, поскольку подавляющее большинство человеческих существ получило лишь ее скромную часть, едва достаточную для того, чтобы стоило об этом говорить.

Совесть становится тем строже и тем чувствительнее, чем больше человек удерживается от агрессии против других.

Инстинкты – это мифические сущности, величественные в своей неопределенности. В ходе психоанализа мы не можем пренебречь ими ни на минуту, при этом никогда не обладая уверенностью, что ясно их видим.

У женской груди скрещиваются любовь и голод.

У каждого человека есть желания, которые он не сообщает другим, и желания, в которых он не сознается даже себе самому.

Желаемое – это надежная и во всех значимых отношениях законченная картина забытых лет жизни пациента. Наша фантазия всегда работает по старым образцам.

Неудовлетворенные желания – движущие силы мечтаний, а каждая фантазия по отдельности – это осуществление желания, исправление неудовлетворяющей действительности.

Мир фантазии представляет собой «щадящую зону», которая создается при болезненном переходе от принципа удовольствия к принципу реальности.

Отношения психоаналитика и анализируемого основаны на любви к истине, то есть на признании реальности.

Пациент, который повсюду рассказывает о своем психоанализе, с самого начала рискует свести его на нет.

Лучший способ для пациента взять реванш – это продемонстрировать на себе самом беспомощность и несостоятельность врача.

Люди говорят о денежных вопросах с той же лживостью, что и о сексуальных проблемах. В психоанализе и то, и другое необходимо обсуждать с одинаковой откровенностью.

Болезнь пациента вовсе не представляет собой нечто законченное, окаменелое, а продолжает расти и развиваться, как живое существо. Как только лечение захватывает пациента, то оказывается, что все новое творчество болезни направляется на отношение к психоаналитику.

Образование симптома представляет собой замену того, чему появиться непозволительно.

Настоящий мазохист всегда поставит щеку там, где у него есть перспектива получить удар.

Мазохист хочет, чтобы с ним обращались как с маленьким, беспомощным и зависимым, но главное – как со скверным ребенком.

Наркотикам благодарны не только за непосредственное удовольствие, но также за высокую степень независимости от внешнего мира. С помощью этого «освободителя от забот» можно в любое время уклониться от гнета реальности и найти прибежище в своем собственном мире.