Афоризмы Жоржа Батая
Батай, Философы, Французские писателиПоэтическое есть та доля привычного, что растворяется в необычном и растворяет в нем нас.
Поэт — не толпа, он неизлечимо одинок.
По сути дела, общество основывается на слабости индивидов, компенсируемой его силой.
Произведение ведет автора в могилу, это манера умирать.
Равновесие мало благоприятствует упражнению умственных способностей.
Промышленность приносит не одно благоденствие, но и бедствия — нарушение равновесия, что на удивление мало привлекает внимание.
Пустячное дело — хотеть быть человеком, которого несет течением, который никогда не загоняет себя в угол, не припирает себя к стенке.
Размножаться — значит исчезать. Тот, кто размножается, перестает быть самим собой.
Разорванность — знак изобилия.
Редко встретишь дерзкую честность
Решимость рождается перед лицом наихудшего.
Самое странное — то, что незнание имеет свои предписания. Чем больше я углубляюсь в знание, тем тяжелее, тоскливее становится незнание конечное.
Само желание бежать выдает страх быть человеком.
Самые серьезные люди кажутся мне детьми, которые не знают себя.
Самым счастливым смехом смеется ребенок.
Свои границы, вероятно, нужны любому существу, однако оно не может с ними мириться.
Смех тоже взрослеет.
Смех учит: мудро уклоняясь от элементов смерти, мы пытаемся лишь сохранить жизнь; тогда как вступая в область, от которой мудрость велит нам бежать, мы проживаем жизнь.
Создать литературное произведение — значит отвернуться от раболепия как от всякого унижения.
Созерцая ночь, я ничего не вижу, ничего не люблю.
Состояние экстаза или восхищения достижимо лишь благодаря драматизации существования вообще.
Спору нет, и пчела, и человек имеют независимое тело, но являются ли они независимыми существами.
Страсть к гармонии — вот в чем заключается величайшее раболепие.
Страх перед бытием превращает человека в лавочника.
Существование есть не что иное, как сообщение.
Существование людей крепко связано языком.
Существует большая лестница религиозной жестокости со многими ступенями.
Тени смерти возрождаются помимо нашей воли.
Тишина дается в болезненной сердечной муке.
Тишина — это слово, которое не является словом, дыхание — это объект, который не является объектом.
Того, кто обручен с трагедией, она одаривает и тоской, и хмелем, и восторгом.
Только откровение позволяет человеку быть всем, но не разум.
Только разум властен разрушить то, что было им сделано, низвергнуть то, что он воздвигал.
Тщетным будет всякое стремление освободить жизнь от лжи искусства
Убийство ради материальной выгоды — еще не настоящее и чистое Зло, чистым оно будет, когда убийца, помимо выгоды, на которую он рассчитывает, получает наслаждение от содеянного.
Увиливая от тоски, человек превращается в суетливого иезуита.
Усилие нужно, когда тебе изменяют силы.
У меня есть ключ к бросающемуся в глаза беспорядку моих идей, но нет
времени этот ключ повернуть.
Хладнокровно потерять себя нельзя
Христианину легко драматизировать жизнь: он живет перед ликом Христа.
Чаще всего с виду столь верный путь оказывается путем окольным.
Человек знать ничего не желает о пинакле, к которому пригвожден на всю жизнь.
Человек может обрести себя только при том условии, если без устали будет вырываться из цепких объятий скупости.
Человек не есть созерцание, человек — это война, тоска, безумие.
Человек не может полюбить себя до конца, если не станет объектом осуждения.
Человек сидит во многих людях, одиночество — это пустота, ничтожность, ложь.
Человек скуп, вынужден быть скупым, но осуждает скупость, которая есть не что иное, как свалившаяся на него необходимость.
Человек — это задействованная в непостоянных и сплетающихся совокупностях частичка.
Человек, который смеется, более смешон, нежели его жертва. Для жертвоприношения нужны не только жертвы, но и те, кто на жертву идет.
Человеческое тело стоит как вызов Земле, грязи, которая его порождает и которую оно с радостью отправляет в ничто. В эрекции нет ничего от воинственной твердости.
Что одна рука отдает, другая забирает.
Экстаз сам по себе — совершенно пустое дело.
Эротизм есть утверждение жизни даже в смерти.
Это неискупимый грех — увидеть возможность и оставить ее ради чечевичной похлебки хоть какой-нибудь жизни.