Я научила женщин говорить…

14 сентября 1957 года Анна Ахматова прочитала Лидии Чуковской свои новые стихи, в том числе четверостишие под названием «Эпиграмма»:
Могла ли Биче словно Данте творить,
Или Лаура жар любви восславить?
Я научила женщин говорить…
Но, Боже, как их замолчать заставить!
(Биче – сокращение имени Беатриче.)

Появление «Эпиграммы» было, по видимому, связано с ролью «старейшины» советских поэтесс, в которой Ахматова оказалась в середине 1950 х годов. Официальные обвинения 1946 года с нее так и не были сняты и пока еще публиковались лишь ее переводы, однако с началом «оттепели» общаться с ней уже не было чем то опасным и предосудительным.

В декабре 1954 года прошел Второй Всесоюзный съезд советских писателей. Ахматова рассказывала:
– Ко мне подходили поэтессы всех народов. А я чувствовала себя этакой пиковой дамой – сейчас которая нибудь из них потребует: «три карты, три карты, три карты».
(Лидия Чуковская, «Записки об Анне Ахматовой», запись 14 января 1955 г.)

29 октября 1960 года «Эпиграмма» появилась в «Литературной газете» вместе с тремя другими стихотворениями Ахматовой. Литературовед Лазарь Ильич Лазарев, работавший тогда в «Литгазете», вспоминает:
«Это была, по моему, первая после военных лет газетная публикация стихов Ахматовой. Одно из них – знаменитая “Эпиграмма”: Но, боже, как их замолчать заставить! Две последние строки тут же стали поговоркой». («Записки пожилого человека», 1993.)

За этими двумя строками стоит многовековая литературная традиция.

В последние десятилетия XV века во Франции появились анонимные фарсы об адвокате Патлене. Франсуа Рабле в молодости участвовал в любительских постановках этих фарсов; именно отсюда он позаимствовал фразу «Вернемся к нашим баранам».
В 34 главе III книги «Гаргантюа и Пантагрюэля» (1546) Рабле пересказывает эпизод из фарса, в котором участвовал сам:
- Любящему супругу хотелось, чтобы жена заговорила. Она и точно заговорила благодаря искусству лекаря и хирурга, которые подрезали ей подъязычную связку. Но, едва обретя дар речи, она принялась болтать без умолку, так что муж опять побежал к лекарю просить средства, которое заставило бы ее замолчать. Лекарь ему сказал, что в его распоряжении имеется немало средств, которые могут заставить женщину заговорить, и нет ни одного, которое заставило бы ее замолчать; единственное, дескать, средство от беспрерывной женской болтовни – это глухота мужа.
(Перевод Н. Любимова)

В 1584 году Гийом де Буше издал эссеистический сборник «Вечера» (1584) на нормандском диалекте. Здесь мы читаем:
- Есть тысяча способов разговорить женщин, и ни одного способа заставить их замолчать.

В 1597 году французский посол в Лондоне Андре де Мессе в беседе с королевой Елизаветой I выразил восхищение ее познаниями в иностранных языках. Королева ответила:
– Нетрудно научить женщину говорить, гораздо труднее научить ее держать язык за зубами.
Этот ответ, записанный де Мюссе и опубликованный в книге Ф. К. Чемберлена «The private character of Queen Elizabeth» (1922), не слишком известен.

Зато прекрасно известна комедия Мольера, где повторена фарсовая ситуация из романа Рабле:
ЖЕРОНТ. Господи, какое словоизвержение! И никак его не остановишь. (Сганарелю.) Сударь, умоляю вас, сделайте ее опять немой!
СГАНАРЕЛЬ. Увы, это невозможно. Я могу разве что из особого уважения сделать вас глухим.
(«Лекарь поневоле» (1666), III, 6; перевод Н. Ман)

Третью строку «Эпиграммы» можно понимать двояко: «Я научила женщин писать стихи» либо «Я научила женщин выражать свои чувства». В контексте четверостишия явно подразумевается первое значение.

А вот Арсений Тарковский, похоже, имел в виду оба значения, когда, процитировав строку «Я научила женщин говорить…», заметил:
«Место было пусто с тех пор, как перестала существовать Сапфо». («Заметки к пятидесятилетию “Четок” Анны Ахматовой», 1964; опубл. в 1992 г.)

Эта оценка характерна для 1960 х годов. Ныне она кажется вовсе не очевидной; достаточно вспомнить об Эмилии Дикинсон (1830–1886) – самом читаемом в нашем веке американском поэте.