Загадочная русская душа

Загадочная русская душа

В 1963 году, на исходе хрущевской эпохи, у Евгения Долматовского сочинилось стихотворение. Стихотворение называлось «Загадочная русская душа»:
О ней за морем пишутся трактаты,
Неистовствуют киноаппараты.
Усилья институтов и разведок
Ее понять – не стоят ни гроша.

Вера в то, что все разведслужбы мира только и думают, как бы разгадать тайну русской души, еще долго будет согревать наши сердца. Но возникла эта вера не сразу.

До 1880 х годов русская душа мало интересовала Европу. Замечена она была лишь благодаря переводам романов Тургенева, Толстого и, разумеется, Достоевского. Немалую роль сыграло и военно политическое сближение Франции, Англии и России (т. н. «Сердечное согласие», более известное у нас под именем Антанта).

Зарождение интереса к «русской душе» отразилось прежде всего в работах двух французских авторов: историка Анатоля Леруа Больё и критика Эжена де Вогюэ.

Согласно Леруа Больё, русской натуре свойственны «всякого рода контрасты, резкие перепады настроений, мыслей и чувств». «Русская душа легко переходит от апатии к бурной деятельности, от мягкости к гневу, от подчинения к бунту; кажется, во всем она впадает в крайность. То смиренный, то вспыльчивый, то апатичный, то порывистый, то бодрый, то угрюмый, то равнодушный, то страстный, русский едва ли не в большей степени, чем все остальные, знаком с изменчивостью холода и тепла, штиля и шторма» («Империя царей и русские», т. 1, 1881).
Де Вогюэ, как и Леруа Больё, говорил не столько о загадочности русской души, сколько о ее противоречивости и «текучести»: русская душа склонна к мистицизму, но в то же время «непостоянная душа русских плывет по воле волн сквозь все философские течения и все заблуждения, останавливаясь то на нигилизме, то на пессимизме» (предисловие к книге «Русский роман» (1886); перевод С. Ю. Васильевой).

В новелле де Вогюэ «Зимние рассказы» (1885) русская душа – «это котел, в котором бродят самые разные ингредиенты: печаль, безумие, героизм, слабость, мистика и здравый смысл (…). Если б вы знали, как низко эта душа может упасть! Если б вы знали, как высоко она может взлететь! и как неожиданны эти переходы!».

Но уже в 1890 е годы французские и английские авторы все больше склоняются к пониманию «русской души» как загадочной. «Его [Пушкина] живость и жизнерадостность словно молниями пронзают смутные и мистические глубины русской души», – писал Жак Фляш в очерке «Великий русский поэт: Александр Пушкин…» (1893).

3 мая 1902 года в лондонском еженедельнике «Saturday review» появился очерк Артура Саймонса «Русская душа: Горький и Толстой». Горьковский роман «Фома Гордеев» английский критик назвал «хаотичной, но любопытной книгой», которую стоит прочесть хотя бы ради того, «чтобы узнать что то еще о таинственной русской душе (the mysterious Russian soul)».

Хотя выражение «загадочная русская душа» появилось на Западе, близкий круг представлений можно найти у Тютчева («Умом Россию не понять…» (1866) и ряд других стихотворений).

А в романе Достоевского «Идиот» (1868, ч. II, гл. 5) читаем: «В русскую душу, впрочем, он [Мышкин] начинал страстно верить. О, много, много вынес он совсем для него нового в эти шесть месяцев, и негаданного, и неслыханного, и неожиданного! Но чужая душа потемки, и русская душа потемки; для многих потемки» (курсив мой. – К.Д.). В Германии начала XX века эти слова цитировались как «русская душа – загадка [ein Rätsel]».

В 1915 году в Москве вышла книжечка Николая Бердяева «Душа России», целиком посвященная «тайне русской души» и ее «загадочной противоречивости». «Почему, – вопрошал автор, – самый безгосударственный народ создал такую огромную и могущественную государственность, почему самый анархический народ так покорен бюрократии, почему свободный духом народ как будто бы не хочет свободной жизни?» И отвечал: «Эта тайна связана с особенным соотношением женственного и мужественного начала в русском народном характере», и т. д.

На рубеже XIX–XX веков «русская душа» и «славянская душа» использовались как синонимы. Леруа Больё в очерке «Лев Толстой» (1910) писал: «Славянская душа, и особенно русская душа, все еще остается наивной и юной».
Американский критик Мэтью Джозефсон в предисловии к сборнику записных книжек и писем Чехова (Нью Йорк, 1948) замечает:
«Довольно долго было весьма модно, едва речь заходила о русском национальном характере или о русской литературе, рассуждать на ученый манер о “загадочной славянской душе”. Такого рода пускание пыли в глаза было очень даже в ходу на исходе прошлого века, когда широкая западная публика впервые открыла для себя Толстого и Достоевского. Но к 1917 году многие рассказы и пьесы Антона Чехова были наконец переведены на английский; тогда то мы и узнали, что русская душа не более загадочна, чем душа обитателя пригородов Лондона или Бруклина».

Ксения Куприна вспоминала о Париже 1920 х годов: «Мода на русских вообще быстро прошла, и загадочная “русская душа” продолжала звучать только в русских да в многочисленных ночных кабаках» («Куприн – мой отец», 1979).

Только ли наша душа так загадочна? Ницше, к примеру, писал о «загадках, которые задает [иностранцам] (…) природа немецкой души» («По ту сторону добра и зла» (1886), VIII).

Вероятно, есть и другие весьма загадочные национальные души. Но едва ли кто, кроме нас, так гордится своей загадочностью. Хотя в упомянутом выше «Идиоте» сказано: «Нет, не “русская душа потемки”, а у него самого на душе потемки».