Это восклицание, полное радости, самолюбования и удали, стало едва ли не самым известным автографом творческого счастья в русской культуре. Мы произносим эти слова с улыбкой, когда хотим выразить восхищение чьей-то работой (иногда — своей собственной), когда удается что-то по-настоящему трудное и важное. И за этой фразой всегда стоит образ Пушкина — не хрестоматийного классика с бронзовым ликом, а живого, молодого, вдохновенного творца, который только что завершил главный труд своей жизни.
История этого выражения сохранилась в письме Александра Сергеевича Пушкина к его близкому другу, поэту Петру Андреевичу Вяземскому. Письмо датировано примерно 7 ноября 1825 года. Время это было для Пушкина особенным: он находился в ссылке в Михайловском, вдали от столиц, от друзей, от привычной светской жизни. Но именно здесь, в деревенском уединении, с ним случился тот самый творческий взлет, который потом назовут чудом.
Пушкин закончил трагедию «Борис Годунов». Работа над этим произведением была для него не просто литературным трудом, а творческим подвигом. Он писал Вяземскому: «Поздравляю тебя, моя радость, с романтическою трагедиею, в ней же первая персона Борис Годунов! Трагедия моя кончена; я перечел ее вслух, один, и бил в ладоши, и кричал, ай да Пушкин! ай да сукин сын!»
Представьте себе эту сцену: пустой дом, поздняя осень, поэт один читает вслух только что законченную рукопись. И вдруг — взрыв восторга. Он хлопает в ладоши, кричит, хвалит сам себя, и в этой похвале нет ни капли пошлого самодовольства — есть только чистая радость творца, осознавшего, что у него получилось. А «сукин сын» здесь — не ругательство, а удивительно точное, народное, почти площадное выражение восхищения: «Ай да молодец! Ай да чертяка!» Это язык, на котором говорят герои его собственной трагедии, язык, который он так любил и так хорошо знал.
Пушкин, вообще не склонный к ложной скромности, здесь позволил себе быть абсолютно искренним. Он знал цену тому, что сделал. «Борис Годунов» стал поворотным пунктом в его творчестве и во всей русской драматургии.
Сегодня мы цитируем эти слова в самых разных обстоятельствах. Студент, сдавший трудный экзамен. Художник, закончивший большую картину. Программист, запустивший наконец сложный код. В минуту триумфа мы имеем право воскликнуть вслед за Пушкиным: «Ай да я! ай да молодец!» И в этом восклицании — эхо того далекого ноября 1825 года, когда в михайловском доме поэт хлопал в ладоши сам себе, потому что знал: он сделал то, что останется навсегда.