Цитаты Нонны Мордюковой

Нонна Викторовна Мордюкова, (1925-2008) – русская киноактриса

Думая о большом балете, о его роли в моей жизни и жизни окружающих меня людей, я испытываю чувство несказанного уважения и восхищения. Прежде всего трудом балетного артиста…Знаю, как много надо вложить, чтобы твое актерское деяние стало для других Зовом…

Вот ведь что интересно: школа, чьи‑то устные рассказы, фильмы зрительно создают в нашем воображении то или иное явление. Или еще вот говорят, что человек когда‑то уже жил на свете один раз и часто видит те места, где как бы жил в той, прошлой жизни… Какую‑то улицу или город.

Были и теперь есть дети пугливые, послушные, застенчивые, голодные, оборванные. Они обычно молчат, общаться не желают, спросишь у такого о чем‑нибудь, а он лишь головенку набок – и стоит этаким бычком.

Человеку с достоинством проститься трудно, даже когда он смотрит смерти в лицо.

Дети тоже как лакмусовая бумага, если попадают в эту область горя, где нет ни возраста, ни привилегий, ни эгоизма, ни капризов, повторяют нас и в величии, и в падении.

Нет такой силы, чтоб могла разрушить тягу общения одних людей с другими.

Народ во все века приспосабливался только для жизни, пока не начнут расстреливать или вешать. И пока пуля не полетела в лоб, человек еще надеется, считает каким‑то недоразумением все это, и каждая секунда для него – это огромное время для чуда: кто‑то поймет всю бессмысленность происходящего и прекратит это…

Что за влюбчивый дурной характер был у меня? Чуть что, я уже создаю образ, добавляю к нему, потом ревную, восхищаюсь – и пошло! Возраст, правда, ставит все на свое место.

В фильмах о войне демонстрируют только таинственность страха, ожидание смерти. Черта с два! Будет вам человек унижаться в оккупации. Он найдет прибежище и для веселья, и для любви, и для еды, и для свидания с партизанами, где поменяют коней больных и худых на местных.

Люди не виноваты в том, что сильные мира сего не поделили чего‑то и затеяли войну. И вот уже бомбят, и вот уже первые трупы пограничников, и пожары, и ужас от незнания продолжительности происходящего. Дальше человеку свойственно осознать положение, взять себя в руки и делать дело.

Земля… Крестьянин любит принюхиваться к ней: не наклоняясь, не беря ее в руки, а как‑то повернет слегка голову, выберет нужную позицию, «поймает» струю запаха от земли и дышит ею, будто лечится от какой‑то болезни. Стоит он, прикрыв глаза, как бабка среди цветущих яблонь. Она чувствует этот прекрасный запах, но не выдает себя. Хорошо! Дышит и молчит.

Как хочется всем родителям, чтобы их дети были спокойны, уважительны, примерны, чтоб не водились с так называемыми плохими девочками и мальчиками.

Земной шар – вот территория, по которой ты теперь передвигаешься, и земной шар этот круглый, и так четко он доказывает тебе, что некуда притулиться спиной, ни о какой забор не обопрешься: нет нор, убежища, нет тупиков, закрытых от чужих взоров, – все наружу. И на этом шаре все большущие и малые страны, такие сильные и такие вооруженные люди…

Разум твой вырос, и выросла беззащитность, пространство твоего движения увеличилось, а точки непричастности к житейскому коловороту не стало. Что теперь та хатка, которая, быть может, еще стоит и служит людям, что теперь та малая твоя родина, где можно было укрыться в лихолетье? Ты заложник сильных мира сего. И ты, и твоя хатка, и твое родное житье‑бытье – все это пыль, не имеющая ни сердца, ни страха потери близких на последней секунде жизни красивого, яркого гриба…

Так почему же рождаются на свет такие люди, для которых главная цель их жизни – владение земным шаром?! Это же не брелок для ключей. Ну, предположим, нашелся такой «гений», наконец‑таки завладел. А перед кем же ему хвастать этим владением? Ведь нету других земель, где позавидовали бы владельцу. Как скучно ему будет жить! И одна‑то у него цель – поддерживать свою власть, а дальше что? Снова борьба за власть. Опять свержения, восстания, призывы к справедливости… Так же, как земля не может бороться с засухой, наводнениями, землетрясениями, так же она не может воспротивиться рождению подобных индивидуумов, что, как смерч, возникают, с непобедимой силой преумножают подобных себе и начинают смертоносное наступление на человека нормального, трудящегося, производящего на свет людей, выращивающего хлеб, строящего…

Простой народ везде одинаков. Различны только люди, рвущиеся к власти, которые, получив ее, вершат мировые дела.

Конечно, в простом народе есть масса такого, скажем прямо, непростого.

Человеку вообще свойственно отвлекаться от тяжелых дум и дел и направлять свой интерес к происходящему, к тому, что наступает новый день.

Почему детвора так яростно помогает и служит? Услужливость ли, угодничество или просто широта души?

Что касается одной из красок в нашем поведении на сцене и на съемочной площадке – истинно плакать, истинно страдать, биологически быть невменяемой – вот это и есть педагогический ход: любыми путями указать на то место, где должно быть больно и обидно. Пусть будешь сначала плакать не по поводу сцены, но доведи себя до рева, до драмы, до истинной трагедии, а там уж и научишься на это разгоревшееся место накладывать нужный текст. Нетрудно это состояние переместить в действие, а там уж и вера в то, что делаешь, и реакция публики, и знание материала – все распалит предложенную тебе драматическую ситуацию.

Вот, к примеру, живет корень дерева. А что такое лист? Это посыльный корня для сборов света, дождя, углекислого газа и т. д. Листья выросли из корня. Когда же осенью корень укрепился для дальнейшей жизни, он листья сбрасывает, чтоб они не были его нахлебниками, а ему надо перезимовать, накопив силы.

Как ни хотелось бы сознавать собственную узость, но я сильная только там, где я посыльная от земли, от родины, от болей и радостей сегодняшней жизни, от людей, но людей не всех, а тех, которых люблю, притягательных для меня, к которым суждено мне быть привязанной. Я лист от корня, которому служу всей душой. Пусть я отлечу когда‑то, меня сменят по весне другие листья из моей породы.

Герой есть герой, и его героические дела должны быть как‑то приподняты в искусстве. Это же агитация, это же для миллионов!

Я за то, чтобы в искусстве все было укрупнено, приподнято, чуть оторвано от земли для зова к лучшему. Не дело хвастаться натурализмом, который, по‑моему, несет в себе неподвижность, застой, скуку.

Сытых и устроенных мам дети зачастую любят мало, а вот многодетных, отдающих себя детям, не успевающих порою и поесть, и в зеркало заглянуть, – таких любят щемящей, сильной любовью.

Человек – не человек, а полчеловека, если он не трудится. Это колдун, или блаженный какой, или не уважаемый никем тип…

Почему так рвется молодежь на ответственные и трудные стройки? Как блицтурнир в шахматах, так и здесь, кратчайший путь к осознанию себя личностью с именем, с гордостью, с собственной нужностью людям. Уж не говоря о дружбе, о веселье, об умении крепиться в трудную минуту. Хорошие ребята и девчата, по‑моему, трудятся везде.

К сожалению, так же, как одни люди неукоснительно научены жить, трудясь, так существуют и другие индивидуумы, у которых начисто отсутствует тяга к труду. Как это – жить на зарплату? Зарабатывать деньги? Нет. Это надо много дуться, а денег все равно мало. Да вы что, смеетесь, это сколько же я жизней должен прожить, чтоб на все то, чего хочу, заработать? Нетушки! Я лучше буду химичить. Это, конечно, рискованно, но ведь деньга немедля течет в кейс – и вот уж не закроешь его…

Однако праздная жизнь, как сказал Макаренко, не может быть честной. Да, жизнь наша коротка, и надо, чтобы было в ней хорошо – и на душе, и дома, и на работе. Порой кажется, что такое невозможно, но к этому надо стремиться.

Я, честно говоря, никогда бы не разделяла артистов, кого куда посылать выступать – к колхозникам или к рабочим. У них только место работы разное, у этих людей, а судьбы и души абсолютно одинаковые.

Гармошка – она не гордая. Играет себе везде, где попросят.

В оснащенной до зубов рок‑музыке есть опасность раздухариться до разбоя. Но, кто бы ни услышал впервые такую музыку, обязательно потянется к ней надолго или ненадолго. Не ходи в рок! Он недобрый! Куда там! Что человек слышит, что видит, то и перерабатывает в себе. Попробуй одернуть такого – закричит как резаный!

Сейчас ведь, чтоб дружить, надо красить ресницы, надевать пальто, сапоги и долго ехать по Москве, а утром, как во время эвакуации, спешить домой.

Москва не способна предоставить людям сельское общение. Так, корябаются к соседям, пытаются обуютить свое житье‑бытье, да получается поверхностно, так сказать, шапочно. Ничего не поделаешь…

Возьмем Америку – запляшем и закричим, как они. Законно, преклонение перед Америкой – прет устроенность быта, красота в одежде, яркость предметов… Возле гармошки навоз, корова и беднота. Эти же, патлатые, богатенькие, в красоте живут. Достать их не достанешь, а в музыке – пожалуйста! Под них, под них и только под них.

Музыкальный инструмент – выходка образа жизни, национальности. Народ создает свою музыку органично; и ему, этому народу, подобраны соответствующие музыкальные инструменты. Неимущий, нищий народ склонен к ломке своих устоев. Они ему не дороги, как не дорога нищета. Кидается туда, где блестит, сверкает и манит. Тянется не к заморской музыке, он тянется к той, что исторгает музыкант, богато и красиво живущий. Кто‑то рвет корни и летит в «счастье», но далеко, далеко не все. Бывает, как ковыль от ветерка, колыхнется с любопытством – да и только. Рвать и лететь – сохрани, Боже… Треснет жизнь, умрет родня, свои люди, закончится род… Нипочем не надо!

Детство избавляет от таких трудных задач. В детстве легко и радостно. Какая‑то ты невесомая, всеми любимая, защищенная гуртом людей.

Слово казака – закон. Казак никогда не сделает плохого. Он и защитит, и научит, и разберется.

Казак значителен. Военизированная форма – это не знак войны и драки. Это обозначение его принадлежности к казачеству, как мантия судьи. Правда, мантия надевается на время суда, а казацкое обмундирование навсегда. Это его стать, самоутверждение и клятва.

Казак не предаст, не соврет, не навредит. Только честность, только отвага и справедливость.

Спасу нету – как тяжело работать в поле. Там заваривается какой‑то ритм, от которого можно сдохнуть. Жара, непрерывность, неверие, что могу справиться с рабочим днем.

Когда массовка какого‑нибудь завода вываливается из автобуса, чтоб подышать и отдохнуть, люди не думают, чей это праздник – видеть природу. Это общая красота, общая радость.

Печь – это зев добра. Она кормилица. Сосок от земли. Затопить печь – это сладить приготовление пищи, это ожидание к столу близких. Счастье, когда горит печь.

Сперва она горит неаппетитно, трещит, поддымливает, потом набирает благо – и стелется тепло, и веет запахом кипящей в чугунках еды. Хозяйка то кочергу возьмет в руки, то ухват. Гордится. Лицо вспотело.

Тепло, пища, хлеб. Хлеб. Хлеб! Какой бы ни был – белый‑пребелый или темный, как земля. Ничего, что с примесями. Корень – «месить». Пусть там и макуха, и лебеда, и крапива. Это ж хлеб! Испекся! Пахнет буханочка. Косятся ожидающие на хозяйку – скоро ли… «Скоро, скоро!» «Чем Бог послал».

Печь надо топить обязательно; пусть там булькает всего лишь мелкая рыба с травой. Процесс святой. Это действо для страждущих от холода и голода. Остуженная, давно не топленная печь – скорбь, обида, безысходность. Дует из нее холодным кирпичом и золой, напоминающей о прогоревших когда‑то дровах.

Во все времена аборигены угодливы и приветливы, а у спустившихся с трапа извечное назидание на лице, угроза забраковать товар, не купить.

Как трудно бывает иногда нам, женщинам, когда есть муж и сын, а в тебе молоточком стучит воспоминание о ком‑то другом!..

Я не отрицаю: эмоциональный аппарат актера или писателя накаляется за весь день до такой силы, что человек вроде бы ничего уже не замечает, он как бы уже встал на дыбы, увлекшись творчеством. А потом – спад. Работа кончилась, бежать уже не надо, но человек еще долго бежит, волнуется, и сердце вырывается из груди… Вот тут тебе и предательское успокоение – полстакана водки. «Ох, хорошо! Тихо, спокойно – отключка от рабочего дня». Потом для отключки доза выпитого увеличивается. И понеслось… Долго еще, наверно, не появится другой заменитель наркотиков для успокоения нервной системы, очень долго… Хотя он, кажется, по значительности не уступает средству для излечения от рака.

Наверное, выживут по‑настоящему только те таланты, которых превозносит и анализирует противоположный пол. А что? Это естественно. Искусство – это торжество пола!

Не такая я особа простая и молодая, чтобы не знать, что такое для нас – хорошо играть. Но есть такая недоступная для актера зона, куда он очень редко попадает, будь то хрип его сорвавшегося голоса или какая‑то целая фраза – такая, знаете, ненормальная, потревожившая всего его надолго. В ту зону, повторяю, попасть трудно.

Бывает такое явление, когда подбирается компания в особенном сочетании разных индивидуумов и образовывается как бы магическое кольцо, замок. То есть все, кто здесь находится, сделают то, что сделает один из первых.

С неприязнью или «приязнью» смотрят на актрису или актера их поклонники или антипоклонники, если удастся им впасть хоть на миг в ту высшую зону исполнения – идет крушение всех и всяких отношений поклонения. Ведь идет как бы всевышний гипноз, и все без исключения пробиты насквозь молнией настоящего искусства, которое ведь действительно существует, оно неподвластно вкусам, чтобы отказать ему в праве на жизнь. Оно бывает у нас с примесью грамотного анализа, а бывает как содрогание, как испуг и восхищение, без нужды анализа и описания.

Но как же трудно даются эти мгновения небытия! В кино они так же редки и так же дорого ценятся, как и в любом виде искусства. Если в роли есть два‑три таких места, считай, что она в кармане. А то, что фильмов снимается много и дорога в кино сегодня сильно расширилась, вовсе не освобождает создателей фильма от мечты о крещендо. Зрителя надо удивить, привлечь, расшевелить. А иначе зачем кино?

Когда гаснет свет и оканчивается съемка, узел напряженного деяния коллектива мгновенно распадается.

Есть такие слова, которые не забываются…

Тембр голоса не дается мужику просто так. Тембр характеризует мужское начало. А если еще и говорит с легким акцентом – просто праздник души.

Я так думаю: очень мужественны американские пастухи – ковбои и северные богатыри – скандинавы, прибалты, этакие супермены.

Бывают мужчины настолько обаятельные, обходительные, что женщина воспринимает знаки внимания с их стороны как оказанные исключительно ей одной.

Когда в лифте застревают два незнакомых человека, между ними возникает контакт, одинаковые мысли: «Где застряли?», «Почему погас свет?», «Не вижу вас, не интересуюсь»… Появляется принудительное общение – оба объединены одним и тем же происшествием. Стук, возгласы о помощи, страх и в конце концов доброжелательный финал. Если потерпевшие мужчина и женщина примерно одного возраста, на них печать нового знакомства. Случилась «лифтовая», «аварийная» близость…

Что за чудо – сауна! Правду говорят – будто заново на свет народился.

Мне кажется, обучение в творческих вузах надо начинать с так называемого наивного искусства.

Душа человека неисповедима… Нечего советовать, нечего быть умнее всех! Поделом мне.

Удивительно – там, где строго, богато, домработницы живут вечно, лишаются личной жизни, полностью принадлежат хозяевам. Где бедно, где с ними как с подругами, они не приживаются, хоть и оплата та же самая. Уж по найму так по найму: ты хозяин, а я тебе угождаю за определенную плату. Свойскую да простенькую хозяйку домашние работницы не уважают.

Чеченцы всегда особенные. Как правило, мудрость свою и силу чеченцы проявляют только на родной земле. Они не мыслят властвовать в России. Их душу и глаз ласкают только горы, они верны обычаям предков.
А уж если унизишь горца хоть словом, хоть взглядом – держись! Свою воинственность они придерживают до поры до времени, но всегда готовы к бою. И не только к бою – какими только уловками они не пользуются, чтобы достичь цели.
Горы и скалы формировали этот народ. Он молчалив и непобедим. Нарушишь его статус – изощренно отобьется, беспощадно расправится. Бывало, чеченец поделится с тобой последним куском хлеба, отдаст последнюю рубашку, защитит, не разбираясь, русский ты или еще кто. Но это до тех пор, пока не унизишь его, не встанешь поперек пути.

Пока есть земля, ни одна национальность не изменится. По задиристости и амбициозности всегда на первом месте будет чеченец. Однако с чеченцем всегда и договориться можно, обходной маневр, так сказать, найти. Но это получится только в одном случае – если ты досконально знаешь, глубоко изучил нравы, обычаи этого народа.

Главный командир над всеми нами – солнце. Мы поднимаем головы, ищем НЛО… А солнце ходит над нами, и рождаются под ним разные человеческие особи. Где солнце припекает шибче – люди со смуглой кожей, черными чубами, карими очами, темпераментные, вспыльчивые… У помора своя стать – он не сразу решает, не сразу дает отпор, но если решится, то вряд ли уступит горцам.

Надо знать обычаи, нравы тех, среди кого живешь. На факультете журналистики этому не учат. Ползут по‑пластунски с кинокамерой только что испеченные журналисты: рискуют жизнью, гибнут на войне, а снимают очень часто брак. Разве можно растерзанного человека снимать? Издавна люди торопятся прикрыть погибшего.

С понятием «гласность» нужно уметь обращаться. На телевизионном экране идет преднамеренное перенасыщение патологией. Секс ли это или расчлененное тело человека, выловленное из колодца. Закордонные сюжеты так же подобраны: авиационные катастрофы, пожары, стрельба, изувеченные трупы. Слишком ударились в анатомию. Воистину воспитывают непредсказуемый тип человека. Экран приучает «к натуре» гибели человека. Приучают детей и подростков с легкостью лишать жизни себе подобных.

Не согласитесь ли вы, что нельзя распоротое тело погибшего выставлять напоказ? «Без его разрешения…» А может быть, и мама его, и отец не согласились бы свое дитя показывать в таком виде?

Ах, студенческое общежитие – душа моя! Какою интересною жизнью живет оно, не меняя сложившихся устоев и правил! Правила эти простые: где спит студент, где он греется, общается, дружит, туда и идет на ночлег. Очаг! Гурт!
Освобождается от него общежитие не сразу. Уж и диплом, бывает, получит, а ноги сами идут к нагретому месту. Его никто и не прогоняет – он свой, привычный. Разберись, у кого диплом, а у кого еще нету. Тем более идти некуда и незачем. Койку заняли – не беда! Свободная всегда найдется.

Появляется талант, и бросаются на него мечущиеся люди, облепляют своим вниманием и любопытством; крутятся, крутятся в его ауре, успокаиваются лишь тогда, когда найдут способ осадить, притушить вырвавшуюся личность молвой или действием. Почему открытое полезное ископаемое ценят, радуются прибыли от него, а родившемуся таланту человека не радуются? Попользуйтесь! Испейте, обогатитесь! В развитых странах считают престижным признать талант – это как бы приобщиться к нему. Есть и искренние поклонники, знают, что появившийся источник полезен для здоровья души. У нас и для здоровья не берут.

Сейчас живет и здравствует идол, чудо, гений – Майкл Джексон. Короли мира ежегодно вручают почетный приз, считая его актером эры. Бедный мальчик, сколько он претерпел, чтоб воздействие своего таланта распространить на всю Землю! Завистливые пустозвоны знай себе твердят: пластические операции, высветление кожи, пересадка носа…
…Он всегда шел к вам, дарил себя вам, оттого и терпел всевозможные манипуляции над собой, чтоб стать международным образом. Измеримы ли его труд, поиски, отдача? Он живет, сгорая. А «изыскатели» не дремлют – им подавай клюковки. Мучаются, сучат ножками, облачаются в одежды знатоков… Лишь бы хоть как‑то быть с ним. Но с ним не будешь – гений недоступен, и по плечу ему только души людей. Никогда он не будет близок к поднаторевшим в бульварном стиле, к пошлой суете. Вдохновение не поддается описанию, да и не надо…

Люди – навсегда дети. Ну, ты ему хоть эскимо на палочке дай, но отметь, поощри, выдели…

Разные характеры и всякие ситуации бывают в кино. Он, актер, потом и сам мучается, стыдится своего поступка. Зато как отлетит в дали дальние, в думы творческие, то и не вспомнит ни о каком таком случае, и люди радуются, глядя на экран или на сцену: он ли это? Откуда такой талант в человеке? Актер рождается с запасом на бесконечное сострадание, на крайности в поступках своих и постоянную надежду. Актер не копит свои силы, не думает о безбожном расточении себя.

Наше орудие производства – душа, анализ, поиски живой крови, искренности и многого не видимого никому. Со стороны незаметно, но «прижигание» души временами бывает нестерпимо жарким. Вот и ответь тут зрителю, как мы работаем в кино. Ведь все равно, рассказывая о съемках, актер будет крутиться вокруг да около, потому что передать лепку роли, проследить за каждой стадией ее развития он не сумеет. Процесс актерской работы непоэтичен и неромантичен. Это грызня, споры, поиски и попытки и снова попытки, то есть дубли. Много дублей. Попадание в яблочко – радость, восторг всей съемочной группы. Но это яблочко нарабатываешь иногда целую смену.

…Надо подобраться к нам вплотную во время споров, репетиций, взглянуть в наши глаза и увидеть, как в такт сердцу бьется кончик воротника режиссера и как трудно дышать актеру, так трудно, что вопль вырывается наружу.

Хорошо, когда у режиссера жена не актриса. Уютно в экспедиции, чистосердечно поболтать можно, потискать маленьких еще тогда их деток.

Но не приведи Господи с талантливым режиссером найти общий язык да с полуслова понимать и восхищаться друг другом, когда появляется истерзанная завистью его жена‑актриса. Искусство, как ты сладко и как ты горько! Если способная и профессиональная актриса поглядывает на наш с ее мужем творческий «пинг‑понг», для нее сильнее боли нет на свете. Ей видны все точки нашего душевного единения, наш эмоциональный подъем, наше торжество в момент достижения искомого решения кадра или эпизода. Когда это случается, удержаться от благодарной улыбки невозможно, пусть даже в это время за нами наблюдает жена. Это всесильная ревность и всесильная измена жене‑актрисе. Разве можно сравнить чувственность к мужчине с чувством совместного достижения взаимопонимания в творчестве? Искусство сильнее всего.

Жена‑актриса готова броситься с обрыва не от земной ревности, а от отторжения ее от этого локомотива искусства, который мы ведем сейчас без нее.
Мне частенько приходилось испытывать на себе ревнивый взгляд жен‑актрис. Я не находила способа унять их муки.

На подушечке, лежа с мужем, много можно чего наворковать. И ворковали во все века. Вплоть до разжигания войн…

Искусство, жестокая ты вещь!

Для человеческого бытия тоже выдумывают разные каретки: живи честно, трудись, детей рожай, не будь скрягой, гордецом. Эта каретка вечна, да только не удержится человек в ее границах. Человек единожды входит в жизнь, в которой ему наперед уготован его путь. И каждому намечена судьба. Заранее расписал кто‑то, как человеку жить. Смолоду и до конца. Он не думает об этом, потому что считает свои планы незыблемыми, уверен, что он хозяин жизни, – как задумает, так и сделает. В каретку эту входят любые пожелания: дети, работа, дом, угодная судьба и путевка в искусство.

Молодость с амбициями. Все препятствия легко устранимы.

Истинная характеристика наших женщин – «шла до упаду!»…И кто же не согласится с тем, что таких женщин нет больше нигде, ни в одной стране! Нету таких тружениц, как наши…Все у нее, у женщины нашей, получается безропотно, обязательно, нерушимо…
Всегда она бегом. Как бы несправедливо ни обошлась с ней судьба, с какими бы страданиями, лишениями она ни встретилась, крепка в ней уверенность, что плохое – ошибки, неприятности – временно, надо подождать, перетерпеть, и все наладится. Сколько в нашей женщине взрывной силы, дипломатии, милосердия! И все мы разные: есть тихие, есть крикливые и требующие, а крик не помогает, тогда ляпнет такое, что аж чертям тошно: все катаются от смеха. Есть и вульгарные, вроде ведут себя вызывающе, а в работе никому не уступят…

Краткая выразительность только украшает фильм. Я преклоняюсь перед односерийными фильмами. Кино – это не театр, не телевизионные посиделки. Классики его изначально создавали как выдох, как выстрел: «А‑ах!» – и все! Кино родилось, появилось на свет односерийным.

Есть определенная заданность жанра, сценария. Недаром, скажем, в спорте – четкое разделение по дистанциям: сто метров, километр и так далее. Односерийный «забег» сценария должен быть неукоснительно односерийным.
…Уловить момент, крик, подтекст – это много.

В XX веке много чего появилось. От фривольности ядерных игрищ народились неизвестные доселе вещества, имеющие формулу, но не поддающиеся познанию. Крутятся неизвестные соединения, которые располагаются как и где угодно. Англия согласна на полное уничтожение любого скота… А СПИД? Разве есть хоть малая надежда распознать этого монстра. А дети‑мутанты?.. Это уже другая формула в науке.

Клипы бывают разные…С клипом надо на «вы». Бойтесь полностью попасть в его вечные объятия. Клип опасен…

А как же искусство? Оно не может возникнуть без страдания!

Гамлета играть можно и нужно. Образовывать людей необходимо, но все это получится только тогда, когда хлеб будет, вода будет, воздух чистый будет.

Вряд ли кто восхитится нашими клипами, потому что клип – это продукт таланта, поднаторевший в большом кино или в другом виде искусства.
Цветными шариками и ноющими рок‑попами, под ветродуем, как говорится, ни с того ни с сего разве увлечешь зрителя?! И разве на этом можно сделаться богачом таланта? Нет, детки, нельзя.

В комедийном фильме тоже очень точно надо выводить мысли. Комедия по делу должна служить людям…

И комедия и трагедия должны быть пропущены через душу исполнителя до самого дна.

Еще из рубрики Российские артисты:
Комментарии:




^