Эта строка стала символом нравственного безразличия, той душевной черствости, которая страшнее любого активного зла. Мы произносим эти слова с осуждением, когда говорим о человеке, которому все равно, что происходит вокруг, который не различает добра и зла или просто не хочет вникать. И за этой фразой — один из самых загадочных образов пушкинской трагедии.
Впервые эти строки прозвучали в трагедии Александра Сергеевича Пушкина «Борис Годунов», в сцене «Ночь. Келья в Чудовом монастыре», написанной в 1825 году. Молодой монах Григорий Отрепьев, будущий самозванец, проснувшись после страшного сна, застает старого летописца Пимена за работой. И глядя на него, произносит монолог, полный удивления и даже зависти:
«Все тот же вид смиренный, величавый.
Так точно дьяк, в приказах поседелый,
Спокойно зрит на правых и виновных,
Добру и злу внимая равнодушно,
Не ведая ни жалости, ни гнева…»
Григорий смотрит на Пимена и видит человека, который достиг той степени отрешенности от мира, когда страсти больше не властвуют над ним. Ему все равно, кто прав, кто виноват, кто добр, кто зол. Он просто фиксирует события, как тот самый дьяк, который пишет указы, не вникая в их суть. Для Григория, человека молодого, страстного, честолюбивого, это состояние кажется почти божественным — или почти мертвым.
Но Пушкин вкладывает в эти слова глубокую иронию. Пимен вовсе не так равнодушен, как кажется Григорию. В его летописи есть и оценка, и пристрастие, и боль. Но Григорий видит лишь внешнее — спокойствие старца, его отрешенность от суеты. И это видение становится для него оправданием собственного равнодушия к добру и злу, которое он проявит позже, когда начнет свою авантюру.
В русскую культуру эта строка вошла как формула нравственного индифферентизма. «Добру и злу внимая равнодушно» — это про человека, которому все равно, что творится вокруг, который не хочет принимать сторону, не хочет отвечать за последствия. Это про бюрократа, равнодушного к судьбам людей. Про свидетеля, проходящего мимо преступления. Про всех нас в минуты, когда мы отворачиваемся от чужой боли.
Сегодня мы цитируем эти слова, когда хотим сказать о душевной черствости, о нравственном безразличии, о тех, кто «не ведает ни жалости, ни гнева». И за этим осуждением всегда стоит пушкинское понимание: равнодушие к добру и злу — это уже выбор зла. Потому что добро требует участия, а равнодушие всегда на стороне тех, кто причиняет боль.