Выражение «мотыльковая поэзия» принадлежит перу великого русского сатирика и критика Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина. Оно было впервые употреблено в 1863 году в его иронической рецензии на сборник «Стихотворения» Каролины Павловой, опубликованной в журнале «Современник» (№6, 1863). Этим метким термином Щедрин хлёстко обозначил целое направление в литературе, которое он считал бессодержательным и оторванным от жизни.
Рецензия Щедрина появилась в разгар острой общественно-литературной борьбы 1860-х годов между сторонниками «чистого искусства» (или «искусства для искусства») и революционными демократами, к которым принадлежал сам критик. Для последних поэзия и любое творчество должны были служить общественному благу, быть «учителем жизни» и оружием социальной критики. «Мотыльковая поэзия» в понимании Щедрина была прямой противоположностью этой утилитарной эстетике.
Образ мотылька как философская и эстетическая метафора: В своей рецензии Щедрин даёт исчерпывающее объяснение термину:
«Мотыльковою поэзия эта называется по имени мотылька, самого резвого, но вместе с тем и самого легковерного из насекомых».
Этот образ ёмко передаёт всю суть его претензий: такая поэзия, по его мнению, отличается:
— легковесностью и беспечностью — она порхает по поверхности явлений, не стремясь к глубине.
— безидейностью — как мотылёк летит на любой мимолётный свет, так и эта поэзия обращается к случайным, мелким предметам.
— внесоциальностью — она игнорирует «проклятые вопросы» современности, уклоняясь от гражданской ответственности.
Критик даёт убийственную характеристику творческому методу, который он высмеивает. Он пишет, что эта поэзия есть «не что иное, как стихотворное применение приятных манер к случайно встретившимся предметам». По его словам, автору такой поэзии «все равно, к кому бы ни обращаться, что бы ни петь, потому что не предметы внешнего мира поражают ее, а она поражает предметы внешнего мира галантерейностью своего обращения». То есть, упор делается не на познание и отражение мира, а на изящное, но пустое украшательство.
Щедрин не ограничился разбором Павловой. Он выстроил целую сатирическую родословную этого явления, возводя его к популярной песне «Чижик-пыжик», а затем — через князя Петра Шаликова и критика Степана Шевырёва — к самой Павловой. Год спустя, в рецензии на «Новые стихотворения» Алексея Плещеева (1864), он уже говорит о целой «мотыльковой школе» в поэзии, причисляя к ней таких значительных авторов, как Афанасия Фета и других представителей «чистого искусства». Это показывает, что термин стал для него системным инструментом литературной критики.
С сегодняшней точки зрения, щедринская оценка была во многом полемически заострённой и несправедливой по отношению к тонкой лирической поэзии Фета или философским мотивам Павловой. Однако его критический пафос был порождением своего времени — эпохи, когда роль искусства горячо оспаривалась. Важнее исторической справедливости оказалась судьба самого термина.
После Щедрина эпитет «мотыльковый» вышел далеко за рамки литературной критики. Он стал универсальным ироническим ярлыком, который применяют для обозначения любых легковесных, поверхностных, лишённых глубокого содержания явлений не только в искусстве, но и в публицистике, моде, научно-популярной сфере и даже в быту. Говорят о «мотыльковых теориях», «мотыльковых увлечениях», «мотыльковом стиле».
Таким образом, выражение «мотыльковая поэзия» — это больше, чем исторический курьёз или частная критика. Это блестящий пример того, как метафорический ярлык, рождённый в литературной схватке, переживает свой контекст и входит в язык как нарицательное понятие. Оно напоминает о вечном споре между искусством «гражданским» и «чистым», между глубиной и блеском, между служением и игрой. И в этом споре, как и в порхании мотылька, заключена часть драмы самого творчества.