Эта истеричная и категоричная фраза, ставшая в русском языке символом агрессивного неприятия любых советов и поучений, действительно обрела свою вторую, крылатую жизнь благодаря великому сатирическому роману Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Двенадцать стульев» (1928).
Её произносит одна из самых ярких второстепенных героинь — Эллочка-«людоедка» Щукина, чей лексикон, как известно, состоял из всего тридцати слов. Эта фраза была её коронной, универсальной отмычкой для прекращения любого разговора, в котором она чувствовала свою некомпетентность или которую воспринимала как покушение на свою «свободу».
В контексте романа фраза служит гиперболическим выражением дремучего невежества, самодовольства и духовной ограниченности. Эллочка, не имея ни образования, ни культуры, ни желания что-либо знать, использует этот окрик как щит от любого интеллектуального или морального воздействия. Для неё «учите жить» — это любая попытка заговорить о чём-то, выходящем за рамки её примитивных интересов (моды, сплетен, быта). Это вопль человека, который абсолютизирует свой убогий жизненный опыт и яростно защищает право оставаться в нём.
Именно эта комически-ужасная демонстрация самозащиты невежества и сделала фразу такой узнаваемой и живучей. Сегодня её цитируют, чаще всего с иронией или раздражением, в самых разных ситуациях:
1. Как отповедь на непрошеный совет, особенно когда советчик кажется недостаточно компетентным или когда его тон воспринимается как снисходительный.
2. Как выражение крайнего раздражения от чьих-либо нравоучений или нотаций, независимо от их справедливости.
3. В более широком смысле — как знак того, что человек закрыт для критики, нового опыта и чужого мнения, предпочитая оставаться в плену собственных, часто ошибочных, представлений.
Таким образом, фраза Эллочки-людоедки превратилась в культурный код, обозначающий тупиковую, агрессивную позицию человека, который не желает развиваться и воспринимает любую попытку диалога как личную атаку. Это предупреждение о том, что за словами «Не учите меня жить!» часто скрывается не желание свободы, а страх перед ней и упрямое нежелание выходить за пределы своего тесного мирка.