Эта глубокая и холодная характеристика абсолютного, почти божественного бесстрастия принадлежит Александру Сергеевичу Пушкину и звучит в его трагедии «Борис Годунов» (1825). Её произносит молодой инок Григорий Отрепьев (будущий Самозванец) в начальной сцене «Ночь. Келья в Чудовом монастыре».
Контекст этой фразы важен для понимания её иронии и трагизма. Григорий, слушая рассказ старого летописца Пимена об убийстве царевича Димитрия, потрясён и возмущён. Он не может понять, как Пимен, будучи свидетелем таких злодейств, может писать о них так бесстрастно. В его представлении истинный свидетель и судья истории должен испытывать страсть — праведный гнев к виновным и жалось к невинным жертвам. Поэтому его слова о том, что Пимен «спокойно зрит… не ведая ни жалости, ни гнева», звучат не как похвала мудрости, а скорее как упрек в отстранённости, в равнодушии, в утрате живого нравственного чувства.
Однако в устах самого Пимена такое спокойствие — не равнодушие, а высший долг летописца: беспристрастность. Он видит в этом свою задачу — быть не судьёй, а зеркалом, «описывать, не мудрствуя лукаво». Но для пылкого и честолюбивого Григория такое состояние души непостижимо и даже преступно.
Именно в этом двойном смысле — как идеал объективности и как синоним бесчувственного равнодушия — фраза и стала крылатой. Сегодня её чаще всего употребляют иронически или с осуждением, характеризуя человека, который:
1. Занимает позицию бесстрастного, стороннего наблюдателя в ситуации, требующей моральной оценки, сочувствия или действия.
2. Демонстрирует полное равнодушие к чужим страданиям, несправедливости или конфликту, не желая в них вмешиваться или даже эмоционально вовлекаться.
3. Лишён живой человеческой реакции, его хладнокровие граничит с аморальностью. Он «спокоен» там, где нормальный человек почувствовал бы жалость или гнев.
Таким образом, пушкинская строка превратилась в универсальный упрёк тем, кто, обладая знанием или находясь в эпицентре событий, предпочитает «спокойно зреть» на добро и зло, как будто они — лишь предмет для холодного наблюдения, а не вызов для души и совести. Это обвинение в предательстве самой человечности ради мнимого спокойствия или выгоды.