Времена меняются, и мы меняемся с ними

С латинского: Tempora mutantur et nos mutamur in illis [тэмпора мутантур эт нос мутамур ин иллис].

Это крылатое выражение, ставшее своеобразной философской максимой, имеет долгую и запутанную историю, а вопрос его авторства до сих пор вызывает споры среди исследователей. Чаще всего оно приписывается франкскому императору Лотару I (ок. 795—855), одному из внуков Карла Великого, правившему Срединным королевством. Согласно преданию, Лотар произнес эти слова на Вормсском рейхстаге в 835 году, оправдывая перед подданными перемены в своей политике. Однако документальных подтверждений этой версии не сохранилось — скорее всего, она относится к области исторических легенд.

Более достоверно известно, что выражение в его классической латинской форме восходит к эпохе Возрождения. В XVI веке немецкий гуманист и поэт Каспар Куспиниан использовал его в одной из своих речей, приписав все тому же Лотару I. В дальнейшем фраза приобрела популярность в ученых кругах и стала восприниматься как древняя мудрость, хотя на самом деле античным авторам (Цицерону, Сенеке, Вергилию) она неизвестна — там мы находим лишь сходные мысли, но не эту точную формулировку.

Позже, уже в Новое время, выражение всплывает в сочинениях английского философа-утописта Роберта Оуэна (1771—1858), который использовал это выражение в своих «Эпиграммах». Для Оуэна, боровшегося за социальные реформы и улучшение условий труда рабочих, эти слова были программными: он хотел сказать, что мир не стоит на месте, что старые порядки должны уступать место новым, более справедливым, и человек обязан меняться вместе с эпохой, если не хочет оказаться на обочине прогресса.

Интересно, что у фразы есть и более древний предшественник — стих из элегий римского поэта I века до н. э. Корнелия Галла: «Omnia sunt hominum tenui pendentia filo / Et subito casu quae valuere ruunt» (Всё человеческое держится на тонкой нити / И внезапно рушится то, что имело силу). Здесь та же мысль о бренности и изменчивости, но в иной формулировке.

В русский язык выражение «Времена меняются, и мы меняемся с ними» вошло как в латинском оригинале (для тех, кто хочет блеснуть эрудицией), так и в переводах. Употребляется оно в прямом смысле слова — как констатация очевидного факта: все течет, все изменяется, и человек не может оставаться неизменным в меняющемся мире. Это может звучать и как философское примирение с неизбежностью перемен, и как оправдание собственной неверности прежним идеалам («Что ж, времена меняются, и мы меняемся с ними — теперь я мыслю иначе, чем в юности»), и как призыв не отставать от жизни.

В литературе и публицистике эту фразу часто вспоминают в эпохи крутых исторических сломов, когда старые ценности рушатся и людям приходится адаптироваться к новым условиям. Особенно актуальной она была в России конца XX — начала XXI века, когда за одно десятилетие сменилась общественно-политическая система, идеология, экономический уклад, и миллионы людей действительно менялись вместе с временами — кто-то легко и охотно, кто-то с болью и сопротивлением.

В этом смысле латинская максимум остается вечно живым напоминанием о диалектике бытия: мир не стоит на месте, и попытки законсервировать себя в каком-то одном состоянии, отказаться от развития неизбежно ведут к отставанию от жизни. При этом фраза оставляет простор для маневра: ведь можно меняться, сохраняя главное, а можно — утрачивая себя. Но сам факт изменений неоспорим.

Времена меняются, и мы меняемся с ними